На улицах нам холодно, ногам нашим мокро, дома же нам жарко. Папенька ходит по комнатам, курит трубку с вонючим вишневым табаком, коряво и навязчиво парадирует Сталина. Потом достает нас из-под одеял и гонит на кухню, чтобы мы чистили картошку и слушали его. В ответ на то, что нам надо наконец уже, дедлайн к пятнице, дочитать (с пятой попытки прочитать) «Петербург» Белого, предлагает в то время, пока мы сдираем кожуру с картошки, читать нам вслух.
Спотыкается через слово, а особенно на оборотах, говорит презрительно, что не понимает таких книжек: « ну разве нельзя нормально написать, а?». Особенно ему не нравится, что «так же пишут в стихах, нормально так не пишут».
У папеньки и маменьки начинается маленькая схватка, продолжающаяся (то затухая, то возобновляясь) часа два. Картошка стоит одна никому не нужная и кипящая на кухне. Папенька монотонно твердит о бесполезности искусства и советует всем художникам приобрести фотоаппарат.
Подруги рассказывают о том, как счастлива на этот раз их счастливая несчастливая, гадкая и вечно приносящая ссоры и склоки, любовь. Мы киваем и улыбаемся. Они продолжают. Рассказывают про свое "жили долго и счастливо". Мы киваем и улыбаемся. Заспанной головой и в домашних штанах и майке на голое тело, в уличных сапогах, в подъезде, передавая путеводитель по Праге. Мы молчим о своей совсем счастливой, обессореной и обесклоченной, больной нелюбви, потому что боимся, что они начнут топать своими уличными сапогами, давать нам советы. Мы боимся, что нам скажут, что у нас есть выбор, мы боимся, что нас заставят сломать теплый кокон нашего самообмана, растерзать в клочья.